В последние годы в нашей стране наряду с ветеранами стали чествовать и «детей войны». Среди них — не только те, кто был «сыном полка», партизанил или работал в тылу, но и те, кто ещё не мог держать в руках оружие или стоять у станка, но достойно проявил себя. Как герой нашего рассказа — 12-летний уфимский парнишка, спасший от голодной смерти семью и соседа-инвалида.
Детство в тифозном бараке
Во время войны Володя Макаров жил с родителями в бараках, построенных за Уфой ещё в конце Гражданской войны для больных сыпным тифом. Это были приземистые сооружения с общим коридором и засыпными стенами. Последний барак снесли только в 70-х, когда его обитатели коллективно обратились к генеральному секретарю ЦК КПСС Леониду Брежневу. Сейчас на их месте — Северный автовокзал и заросший пустырь.
Удивительно, но в военное время квартира Макаровых считалась вполне сносным жильём — отдельная комнатка с кухней. Более того — им в отличие от других не подселили эвакуированных. «Везенье» объяснялось просто: отец до войны переболел туберкулёзом, и желающих делить с ним помещение не было. Иначе поместили бы ещё минимум троих — даже официальная санитарная норма в Уфе составляла всего 2,5 квадратных метра, но и её никто не соблюдал, и люди спали прямо на полу.
Глава семьи трудился на заводе № 26 — нынешнем УМПО, мать — санитаркой в госпитале.
«Поначалу было терпимо, — вспоминал Владимир Васильевич. — В первую военную зиму в городе по выходным устраивали ярмарки, на которые колхозники привозили картошку и другие продукты. И цены не кусались — милиция строго следила за этим. Так, пуд гороха, отстояв очередь, можно было купить всего за 50-60 рублей».
Весной пошла трава, потом ягоды, грибы. Выручала рыбалка — мать варила уху, а Вовка торжественно нёс её в банке отцу на завод.
«Доходит» наш отец»
Но в начале зимы 1942 года положение сильно ухудшилось: выросли очереди за хлебом, почти исчезли другие карточные продукты. Официально это объясняли засухой и войной. Но сами уфимцы связывали перемену с новым первым секретарём Башкирского обкома ВКП (б), уроженцем Украины Семёном Задионченко. Именно после его появления в Уфе не стало ярмарок, а цены на рынках стали диктовать спекулянты. Излишки, что имелись в колхозах, по приказу «первого» сразу же изъяли в счёт сверхплановых поставок — Задионченко всячески стремился выслужиться перед Москвой. О людях этот «варяг» думал меньше всего. В тыловой Уфе начался голод.
Резко сдал отец, хотя мастера и заставляли рабочих в их присутствии съедать хлеб и тарелку «затирухи» или пустой отварной лапши. Но скудное питание не компенсировало нагрузки.
Кроме того, процветало откровенное воровство продуктов в столовых завода и разбазаривание их в ОРСе (отдел рабочего снабжения. – Ред.). Для экономии сил часть рабочих, в том числе отец нашего героя, перестали уходить домой из опасения, что потом не хватит сил вернуться на завод. Но и это не спасало — дистрофия косила людей. Некоторые теряли человеческий облик и начинали вылизывать за другими тарелки в столовой. Резко вырос травматизм.
«"Доходит" наш отец, — обречённо сказала в январе 1943-го Вовкина мать, вернувшись домой после свидания с мужем. — Пропадём и мы с тобой».
Мать получала карточки служащего, а работа у неё была такая, что выдюжит не всякий мужик. Одна переноска раненых чего стоила! А ещё их нужно было мыть, брить, ставить судно. «Легкораненых» в тыловой Уфе не было. Вовка с ужасом замечал, как мамка сильно похудела и почернела.
«Стратегическая» проволока
Слова матери так резанули слух мальчишки, что он сам себе дал клятву, что не позволит родителям умереть. Где-то нужно было срочно достать еду. Лихорадочно перебрал в детских мыслях всё что мог. Зимняя рыбалка отпала сразу. А если охота? Сбегал за советом к друзьям. Один из старших товарищей предложил вынести по частям немецкий автомат с завода, где он работал учеником в «литейке» и куда свозили трофейное оружие. Вовка отказался. Кто-то посоветовал ловить зайцев на петли. Идея понравилась.
«Лучше всего подойдёт тонкая нихромовая проволока», — подсказал одноногий сосед, инвалид войны дядя Лёша.
Но оказалось, что достать подобную проволоку очень сложно. На черниковских рынках за её продажу хватали и отдавали под суд.
«Поищи на Верхнеторговой площади. Если денег нет, поменяют на свинец», — посоветовали местные торговцы.
На подножке «товарняка» Вовка добрался до уфимского вокзала и на рынке — там, где сейчас Гостиный Двор — сумел поменять две свинцовые биты на пять метров проволоки. Счастливый, вернулся домой — и сразу к соседу. Тот сделал четыре петли, объяснил, где и как ставить. Ошпарил кипятком, чтобы отбить запахи, потёр хвойной веточкой.
В тот же вечер на самодельных лыжах Вовка перебрался через Белую и в перелеске на заячьих тропах установил свои орудия. Ещё затемно отправился проверять. Попался один небольшой заяц. Но и это было успехом. На крупную удачу с первого раза он даже не рассчитывал.
Дома мать быстро обработала «косого». Сварила бульон, который они съели вместе. Тарелку супа отнесли дяде Лёше.
А потом, уходя на смену в госпиталь, мать понесла мясо отцу: «Заставлю всё съесть при мне».
Охотничье счастье переменчиво. Зайцы ловились не всегда, хотя изредка попадалось и по два зверька. Случались и потери. Как-то бродячая собака утащила ушастого вместе с петлёй. Утрату орудия лова Вовка жалел больше, чем пропавшую добычу. Зато научился изготавливать петли из обычной сталистой проволоки, серьёзно расширив свой промысел. Ловилось на неё хуже, но дело стоило свеч. Рисковать с нихромовой, которую он купил от безвыходности, больше не стал.
Ночные лыжники
В одну из ночей, поправляя петлю, мальчик вдруг увидел осторожно передвигавшихся друг за другом лыжников в маскхалатах с небольшими автоматами на груди и рюкзаками за спиной. «А чего они хоронятся?» — недоумевал Вовка, но замер и выдавать себя не стал.
Лыжники осмотрелись и пошли вдоль Белой в сторону Старой Александровки, а перепуганный парнишка, дав огромный крюк, вернулся домой. Ночь прошла тихо. Утром, осмотрев лыжню, увидел, что лыжники по ней же вернулись назад.
«Если это были немцы, выходит, они не смогли подступиться к объекту, — пояснил дядя Лёша. — Значит, часовые были на месте. Может и наши тренировались. А ты помалкивай».
И через много лет после войны Владимир всё задумывался: «Кто же были те странные ночные лыжники?».
Самый счастливый день
На какое-то время промысел стал главным доходом семьи Макаровых. Вовка с мамой съедали бульон, а отцу доставалась большая часть мяса. Глава семьи стал приходить в себя, заметно посвежела и мать. Дядю Лёшу тоже не забывали. Он в свою очередь давал дельные советы, свёл со скорняком, который за умеренную плату выделывал шкурки. В качестве «средства платежа» шли невыделанные. Продавать шкурки на рынке было нельзя – их полагалось сдавать в заготпункт по госрасценкам, то есть почти даром.
Мать за шкурки подшила свои и Вовкины валенки крепкой двойной подошвой, отремонтировала летнюю обувь семьи, купила полмешка картошки.
«Мы стали богатые, мам», — как-то, засыпая, с гордостью сказал Вовка.
«Спи, богатей ты мой!» — ответила мать.
Учёбу в школе пришлось на несколько месяцев забросить. Главное — поправился отец и однажды неожиданно пришёл домой, где не был больше двух месяцев. Ему дали целых два выходных дня!
И через 40 лет после войны Владимир Васильевич вспоминал, что самым счастливым в его жизни был тот день в конце февраля 1943 года, когда он вместе с отцом ходил в баню к знакомым, жившим на берегу Белой. Два часа наслаждались – парились березовым веником, мылились душистым мылом, которое принёс отец. А ещё он тщательно побрился опасной бритвой. Раскрасневшиеся и довольные шли домой. За баню рассчитались, разумеется, зайцем.
«Помолодел лет на десять!» — радостно всплеснула руками мать, глядя на мужа.
Но вскоре охотничий сезон пришлось завершить. Появившиеся откуда-то лисы выгнали зайцев с левого берега Белой.
А потом пришёл участковый. Соседка написала донос, что Макаровы рвачи и кулаки. Милиционер осмотрел комнату, поинтересовался, где работают хозяева, и ушёл. Было ясно, что кулаки в тифозных бараках с засыпными стенами не живут.
Бездушный «варяг»
Не сразу, но наладилось и продовольственное снабжение на 26-м заводе.
«Власти обязали сельхозрайоны организовать продажу мяса рабочим по доступным ценам, — вспоминал Владимир Васильевич. — А весной нам выделили участок под картошку. Стали, наконец, сажать вороватых поваров. Но главное — исчез из Уфы бездушный Задионченко».
А ещё с начальника ОРСа завода «тов. Бусенкова» на бюро обкома партии стали регулярно снимать стружку за упущения в работе, и «сарафанное радио» с удовлетворением разносило каждый такой случай по предприятию.
Отец нашего героя умер в 1962 году, едва перешагнув порог 50-летия — сказались нечеловеческие нагрузки военного времени. Вскоре ушёл и дядя Лёша. Родни у инвалида не было, и Вовка сам похоронил друга на Лопатинском кладбище.
Сам он сумел окончить только 8 классов. Потом армия, много лет работы водителем в «Спецавтохозяйстве по уборке города». Всегда был на хорошем счету, получил от предприятия трёхкомнатную квартиру на Новостройке, неоднократно поощрялся от Уфимского горсовета. На жизнь не жаловался, но зайчатину и крольчатину после войны в рот не брал: «Жалко мне было «косых» всегда».